home    книги    переводы    статьи    форум    ресурсы    обо мне    English

Билл Джой. Почему мы не нужны будущему.

 

Опубликовано на русском в журнале «Компьютерра» в 2001г.

От переводчика:

Автором статьи, первоначально опубликованной в журнале “Wired”[1], является Билл Джой - заведующий научной частью и сооснователь американской компьютерной компании "Sun Microsystems". Билл Джой - человек-легенда, один из отцов BSD Unix, разработчик программ csh и vi ("азбука" для каждого специалиста по Unix). Джой сыграл в истории Java одну из главных ролей, оставаясь зачастую за сценой. Работал в самом центре команды BSD Unix; усовершенствовав протокол TCP/IP для работы на Ethernet, а не только на 50 кбит/сек линиях Arpanet, Билл Джой сделал возможным появление Internet. Компьютеры Sun с работающей на них системой BSD Unix оказались наиболее надёжными кораблями для TCP/IP, существенная доля всех хост-компьютеров для Web по-прежнему являются машинами от Sun.

Перевод: Илья Осипов <ilja_osipov@mail.ru>

 

Оригинал на сайте “Wired”: "Why the future doesn't need us", Bill Joy

 

Наши наиболее могущественные технологии 21-го века - робототехника, генная инженерия и нанотехнология[2] - угрожают подвергнуть человеческий род опасности.

 

Нравственные измерения новых технологий беспокоили меня с того момента, как я стал заниматься их созданием, но только осенью 1998-го года я с тревогой понял, насколько велики опасности, с которыми мы столкнёмся в 21-м веке. Я могу датировать начало моей тревоги днём, когда я встретил Рэя Курцвейла (Ray Kurzweil), заслуженно прославленного изобретателя первой читающей машины для слепых и многих других удивительных вещей.

Я и Рэй оба были докладчиками на конференции Telecosm Джорджа Гилдера[3], и я встретил его случайно в гостиничном баре после того, как окончились наши заседания. Я сидел с Джоном Сирлом[4] , философом из Беркли, работавшим над изучением сознания. Пока мы беседовали, подошёл Рэй и завязался разговор, предмет которого преследует меня по сей день.

Я пропустил разговор Рэя и упустил тему разговора, а они теперь начали как раз там, где остановились. Рэй говорил о том, что темп улучшения технологии собирается ускоряться и что мы собираемся стать роботами, слиться с роботами или что-то наподобие, а Джон возражал, говорил, что этого не может случиться, поскольку роботы не могут быть сознательными.

Пока я слышал такие толки раньше, я всегда полагал, что чувствующие роботы относятся к сфере научной фантастики. Но теперь от некоторых уважаемых мною людей я услышал веский аргумент в пользу того, что такие роботы являются делом близкого будущего. Я был ошеломлён, особенно если учесть подтверждённую способность Рэя воображать и создавать будущее. Я уже знал, что новые технологии, вроде генной инженерии и нанотехнологии, дают нам власть переделать мир, но реалистичный и близкий сценарий создания разумных роботов поразил меня.

От таких открытий можно превратиться в клячу. Мы едва ли не каждый день слышим в новостях про тот или иной технический или научный успех. Но это было совершенно неординарное предсказание. В гостиничном баре Рэй дал мне часть своей готовящейся к выходу в свет книги "Век духовных машин"[5]. Эта книга намечает в общих чертах утопию, которую он предвидит - утопию, в которой люди, "смертные", достигают почти бессмертия путём становления единым целым с робототехнической технологией. От чтения данной книги моё чувство тревоги только усилилось; я был уверен, что он преуменьшал опасности, преуменьшал вероятность плохого исхода при следовании по этой тропе.

Больше всего меня обеспокоил отрывок, подробно описывающий антиутопический сценарий:

 Вызов нового луддита[6]

 

«Сперва давайте примем без доказательства, что компьютерщики преуспеют в совершенствовании разумных машин, которые всё смогут делать лучше, чем люди. В этом случае, по-видимому, вся работа будет делаться многочисленными высокоорганизованными системами машин и не нужны будут никакие людские усилия. Может произойти одно из двух. Либо машинам может быть разрешено делать всё, что они сочтут нужным, без человеческого за ними присмотра, либо человеческий контроль над машинами может быть сохранён.

Если машинам дана полная свобода в осуществлении их собственных решений, то невозможно сказать, к чему это приведёт, поскольку невозможно угадать, как такие машины могут себя вести. Мы только укажем, что гибель рода человеческого была бы во власти машин. Будет ли человечество когда-нибудь столь безрассудно, что передаст всю власть машинам, или же никогда не будет - спорный вопрос. Но мы не намекаем ни на то, что человечество добровольно передаст власть машинам, ни на то, что машины умышленно захватят власть. На что мы намекаем - так это на то, что человечество легко может позволить себе скатиться до положения такой зависимости от машин, что уже не будет никакого практического выбора, кроме как полного принятия всех машинных решений. В то время как общество и проблемы, с которыми оно сталкивается, будут становиться всё более и более сложными и всё более и более интеллектуальными будут становиться машины, люди будут позволять машинам принимать за них больше решений, просто потому, что решения, выработанные машинами, будут приводить к лучшим результатам, чем решения, принятые людьми. В конце концов может быть достигнута ступень, когда решения, необходимые для поддержания системы в рабочем состоянии, будут такими сложными, что люди будут неспособны к разумной выработке этих решений. На этой ступени фактически распоряжаться будут машины. Люди просто не смогут выключить машины, потому что они будут столь зависимы от них, что их выключение равнялось бы самоубийству.

С другой стороны, возможно, что человеческий контроль над машинами может быть сохранён. В этом случае средний человек может управлять некоторыми своими личными машинами, такими, как автомобиль или персональный компьютер, но контроль над крупными системами машин будет в руках крохотной элиты - совсем как сейчас, но с двумя различиями. Благодаря усовершенствованной технике элита будет иметь больший контроль над массами, а поскольку человеческий труд будет больше не нужен, массы будут излишними, бесполезным бременем для системы. Если элита безжалостна, она может просто принять решение истребить людскую массу. Если же она гуманна, то она может использовать пропаганду или иные психологические или биологические способы для сокращения уровня рождаемости, до тех пор, пока людская масса не вымрет, освободив мир для элиты. Или, если элита состоит из мягкосердечных либералов, она может решить сыграть роль доброго пастыря для остального человечества. Они будут присматривать, чтобы физические потребности каждого были удовлетворены, чтобы все дети воспитывались в психологически здоровых условиях, чтобы каждый человек не бездельничал, а имел полезное занятие по душе и чтобы всякий, кто мог стать недовольным, подвергался "лечению" для того, чтобы исцелить его "трудный случай". Конечно, жизнь будет настолько бесцельной, что людей придётся биологически или психологически перестроить: либо устранить их потребность в процессе власти[7], либо заставить их "сублимировать" своё побуждение к власти в некоторое безобидное хобби. Эти спроектированные люди могут быть счастливы в таком обществе, но они совершенно определённо не будут свободны. Они будут приведены к статусу домашних животных[8]

В книге, пока вы не перевернете страницу, вы не обнаружите, что автором этого отрывка является Теодор Качински – Унабомбер[9]. Я не апологет Качински. В течение 17-летней кампании террора его бомбы убили троих людей и многих поранили. Одна из его бомб тяжело поранила моего друга Дэвида Гелернтера, одного из самых выдающихся компьютерщиков и провидцев нашего времени. Подобно многим моим коллегам, я чувствовал, что следующей мишенью Унабомбера запросто мог быть я.

Качински действовал кровожадно и, по моему мнению, невменяемо. Он несомненно является луддитом, но простое указание этого факта не отклоняет его аргументацию; как ни тяжело мне было это сознавать, я видел некоторое достоинство в рассуждениях, изложенных в этом единственном отрывке. Я чувствовал необходимость противостоять им.

Антиутопическое предвидение Качински описывает непреднамеренные последствия пресловутой проблемы проектирования технологии и её использования, а также проблемы, которая имеет очевидное отношение к закону Мэрфи - "Всё, что может сломаться, сломается". (Фактически это закон Жулика[10], который сам по себе показывает, что Жулик был прав.) Наше чрезмерное использование антибиотиков привело к тому, что до сих пор является, быть может, наибольшей такой проблемой: появление бактерий, устойчивых к антибиотикам и гораздо более опасных. Нечто подобное произошло, когда попытки ликвидировать малярийных комаров с использованием ДДТ вызвали у них устойчивость к этому препарату; более того, малярийные паразиты приобрели гены мультимедикаментозной устойчивости[11].

Причина многих таких неожиданностей кажется понятной: задействованные системы сложны, они включают в себя взаимодействие и обратные связи между множеством частей. Всякие изменения такой системы будут каскадно ниспадать путями, которые трудно предсказать; это особенно верно, когда задействована человеческая деятельность.

Я начал показывать друзьям цитату Качински из книги "Век духовных машин"; я обычно вручал им курцвейловскую книгу, давал им прочитать цитату, а потом наблюдал их реакцию, когда они обнаруживали, кто её написал. Приблизительно в то же время я нашёл книгу Ганса Моравека "Робот: просто машина для превосходящего разума"[12]. Моравек является одним из лидеров исследований в робототехнике и основателем крупнейшей в мире робототехнической исследовательской программы при университете Карнеги Меллона. "Робот" дал мне больше материала для проб на моих друзьях - материала, удивительно подкрепляющего аргументацию Качински. Например:

 

Короткий бег (ранние 2000-е)

 

«Биологические виды почти никогда не переживали столкновений с превосходящими конкурентами. Десять миллионов лет назад Южная и Северная Америки были разделены затопленным Панамским перешейком. Южная Америка, подобно Австралии в наши дни, была населена сумчатыми млекопитающими, включая сумчатых эквивалентов крыс, оленей и тигров. Когда же перешеек, соединяющий Северную и Южную Америки, поднялся, северным плацентарным видам со слегка более эффективными метаболизмами, а также репродуктивной и нервной системами, понадобилось всего лишь несколько тысяч лет для того, чтобы вытеснить и ликвидировать почти всех южных сумчатых.

В совершенно свободном рыночном пространстве превосходящие человека роботы, несомненно, воздействовали бы на людей так же, как североамериканские плацентарные воздействовали на южноамериканских сумчатых (и как люди повоздействовали на бесчисленное множество видов). Робототехнические промышленности сильно конкурировали бы между собой за материю, энергию и пространство, устанавливая, между прочим, цены на них выше тех, которые достижимы для человека. Будучи не в состоянии позволить себе предметы первой необходимости и необходимые условия жизни, биологические люди оказались бы выдавленными за пределы бытия.

Вероятно, имеется некоторая светлая возможность, так как мы живём не в абсолютно свободном рыночном пространстве. Правительство принуждает к нерыночному поведению, главным образом, через собирание налогов. Если правительственные принуждения применять рассудительно, то они смогут поддерживать человеческое население в роскошном стиле на плодах работы роботов, возможно, в течение длительного промежутка времени.»

Учебник антиутопии - а Моравеку удалось именно это. Моравек идёт дальше, обсуждая, как наша основная работа в 21-м веке будет "обеспечивать непрерывное сотрудничество для защиты от промышленностей роботов" путём принятия законов, которые приказывают роботам быть "любезными"[13], а также он описывает, насколько серьёзно опасным может быть человек, "однажды превращённый в неограниченного сверхразумного робота". Мнение Моравека состоит в том, что со временем роботы нас сменят - что люди несомненно стоят лицом к вымиранию.

Я решил, что пришло время поговорить с моим другом Дэнни Хиллисом[14]. Дэнни стал знаменит как соучредитель корпорации "Думающие Машины", которая строила очень мощный параллельный суперкомпьютер. Несмотря на моё теперешнее звание главного учёного в "Sun Microsystems", я больше компьютерный архитектор, чем учёный, и я уважаю знания Дэнни в области информационных и естественных наук больше, чем знания какого-либо известного мне человека. Дэнни также считается крупным футуристом, думающим долгосрочно, - четыре года назад он основал фонд "Долгосрочное Настоящее"[15](15), который строит часы, предназначенные для последних 10000 лет, в качестве попытки привлечь внимание к ничтожно короткому сроку существования нашего общества. (См. "Испытание Времени" ("Test of Time"), журнал "Wired" 8.03, стр. 78.)

Итак, я летел в Лос-Анджелес с определённой целью: отобедать с Дэнни и его женой, Пэйти. Я проходил эту семейную процедуру, щеголяя идеями и отрывками, которые я счёл столь волнующими. Ответ Дэнни - направленный специально на сценарий Курцвейла о слиянии людей с роботами - пришёл быстро и совершенно меня поразил. Он сказал просто, что изменения придут постепенно, и что мы к ним привыкнем.

 

Впрочем, я полагаю, что абсолютно удивлён я не был. В книге Курзвейла я видел цитату Дэнни, в которой он говорит: "Я также люблю своё тело, как и всякий другой, но если я смогу жить 200 лет с кремниевым телом, я приму его". Похоже, он был в мире с этим процессом и сопровождающим его риском. А я - не был.

Во время разговора и размышления о Курзвейле, Качински и о Моравеке, я вдруг вспомнил роман, который я читал почти 20 лет назад - "Белая Чума" Герберта Фрэнка. В этом романе молекулярный биолог, семью которого зверски убили, помешался. Чтобы отомстить, он конструирует и распространяет новую и очень заразную моровую язву, которая убивает широко, но избирательно. (Нам повезло, что Качински был математиком, а не молекулярным биологом.) Мне вспомнился также Борг из "Звёздного пути", рой частично биологических, частично робототехнических созданий с выраженными разрушительными наклонностями. Бедствия, подобные Боргу, являются главным элементом научной фантастики, так почему же я недостаточно беспокоился о таких робототехнических антиутопиях раньше? Почему другие люди недостаточно беспокоились об этих кошмарных сценариях?

Часть ответа состоит в том, что мы склонны к безоговорочному одобрению всего нового. Привыкнув жить с почти шаблонными научными открытиями, нам всё же придётся столкнуться с фактом, что наиболее неотразимые технологии 21-го века - робототехника, генная инженерия и нанотехнология - ставят угрозу, отличную от той, которую ставили прежние технологии. А именно, роботы, спроектированные организмы и нанороботы разделяют опасный усиливающий фактор: они могут самовоспроизводиться. Бомба взрывается лишь однажды - а один робот или наноробот может стать множеством роботов и быстро выйти из-под контроля.

Последние 25 лет я много работал над организацией компьютерных сетей, где отправление и получение сообщений создавало благоприятную возможность для бесконтрольного размножения. Но если размножение в компьютере или в компьютерной сети может быть лишь досадой, на худой конец, оно выводит из строя машину или дезорганизует сеть и/или сетевые службы, то неконтролируемое саморазмножение в этих новых технологиях порождает гораздо больший риск: риск вещественного повреждения в физическом мире.

Каждая из этих технологий предлагает также несказанные перспективы: мечта о почти бессмертии, которую видит Курцвейл в своих робототехнических грёзах, движет нас вперёд; генная инженерия вскоре может дать лекарства если и не от всех болезней, то от многих, а нанотехнология с наномедициной могут поправить ещё больше несчастий. Сообща они могли бы значительно продлить среднюю продолжительность нашей жизни и улучшить качество наших жизней. Однако ряд продвижений в этих технологиях мало-помалу ведёт к накоплению огромной силы и вместе с тем огромной опасности.

Что было отличительного в 20-м веке? Конечно, технологии, лежащие в основе оружий массового уничтожения - ядерного, биологического и химического (ЯБХ) - были сильны и являлись оружиями огромной угрозы. Но создание ядерного оружия требовало, хотя бы на время, доступа как к редкому - действительно недоступному - сырью, так и к хорошо защищённой информации; программы биологического и химического оружия также были склонны требовать крупномасштабной деятельности.

Эти технологии 21-го века - генетика, нанотехнология и робототехника (ГНР) - настолько могущественны, что они могут породить совершенно новые виды катастроф и злоупотреблений. Наиболее опасным является то, что впервые за всю историю эти катастрофы и злоупотребления станут по плечу частным лицам и небольшим группам. Для этого не потребуется ни крупное оборудование, ни редкое сырье; достаточно будет одних лишь знаний.

Таким образом, мы имеем возможность не просто оружия массового уничтожения, а возможность знаний массового уничтожения (ЗМУ); эта разрушительная способность весьма расширена силой саморазмножения.

Думаю, можно без преувеличения сказать, что мы живём накануне дальнейшего совершенствования чрезвычайного зла - зла, чьи возможности простираются далеко за пределы мощи государств-наций с их оружием массового уничтожения, наделяя поразительной и жуткой властью индивидуальных экстремистов. Хотя я и занимался компьютерами, я не видел вокруг никаких намёков на то, что мне придётся столкнуться с проблемами такого рода.

Моя жизнь движима глубокой потребностью задавать вопросы и находить ответы. Когда мне было 3 года, я уже умел читать, так что мой папа взял меня в начальную школу, где я познавал первые азы и читал ему рассказы. В школу я пошёл рано, потом перескочил через класс и погрузился в книги - у меня была невероятная тяга к знаниям. Я задавал много вопросов, часто доводя взрослых до раздражения.

Когда я был подростком, я очень интересовался наукой и техникой. Я хотел быть радистом-радиолюбителем, но не имел денег на покупку оборудования. Любительское радиовещание было Интернетом того времени: очень притягательно и полностью уединённо. Однако дело было не столько в отсутствии денег, сколько в том, что моя мама была решительно против моего желания стать радиолюбителем; я и без того уже был довольно необщителен.

Может быть я и не имел многих близких друзей, но зато я был обуреваем идеями. В средней школе я открыл великих писателей-фантастов. Я особенно хорошо помню Хайнлайновское[16] "Надень скафандр и путешествуй" и "Я, робот" Азимова[17] с его тремя законами робототехники. Я был зачарован описаниями космического путешествия и хотел иметь телескоп, чтобы смотреть на звёзды; так как у меня не было денег чтобы купить или изготовить его, я вместо этого проверял библиотечные книги по телескопостроению и читал про их изготовление. Я высоко парил в своём воображении.

В четверг вечером мои родители ушли играть в шары и мы, дети, остались дома одни. В эту ночь я прочитал самобытное произведение Джина Родденбери[18] "Звёздный путь" и план произвел на меня большое впечатление. Я принял идею того, что будущее человечество будет жить в западном стиле, в космосе, что будут крупные герои и приключения. Родденбери представлял грядущие столетия со строгими моральными ценностями, воплощёнными в кодексах, подобных Главной Директиве: не вмешиваться в эволюцию технологически менее развитых цивилизаций. Для меня это было невероятно привлекательно: нравственные люди, а отнюдь не роботы, господствовали в будущем, и родденберивские мечты стали частью моих собственных.

В средней школе я выделялся по математике, а когда я поступил в мичиганский университет в качестве студента технической специальности, я взял углублённый курс высшей математики. Решение математических задач было возбуждающим вызовом, но когда я открыл для себя компьютер, я нашёл нечто гораздо более интересное: машину, в которую можно заложить программу, пытающуюся решить задачу, после чего машина быстро проверит решение. Компьютеры имеют ясное понятие о правильности и неправильности, об истине и лжи. Были мои представления правильны? Машина могла сказать мне. Это было очень соблазнительно.

Я был счастлив получить работу по программированию ранних суперкомпьютеров и открыл поразительную силу больших машин с помощью чисел моделировать сложные конструкции. Когда в середине 70-х я собирался заканчивать училище при университете в Беркли, я стал засиживаться допоздна, порой всю ночь напролёт, изобретая новые миры внутри машин. Решение задач. Написание строгого кода.

Ирвинг Стоун в биографическом романе про Микеланджело "Страдание и экстаз"[19] ярко описывает, как Микеланджело высвобождал изваяния из камня, "разбивая мраморные чары", высекая образы своего ума[20]. В мои наиболее восторженные моменты так же вот возникали и компьютерные программы. Однажды вообразив программу в своём уме, я уже чувствовал, что она находится внутри машины, ожидая, когда её высвободят. Бодрствование всю ночь казалось небольшой ценой за то, чтобы освободить её - придать идеям реальную форму.

Через несколько лет я начал выпускать в Беркли некоторые из созданных мною программ: учебную паскалевскую систему, служебные программы для "Unix" и текстовый редактор, именуемый "vi" (который, к моему удивлению, широко применяется до сих пор, спустя более чем 20 лет). Этими программами могли пользоваться люди, имевшие небольшие мини-ЭВМ, подобные "PDP-11" или "VAX". Эти рискованные предприятия в конечном счёте вылились в берклийскую версию операционной системы "Unix", которая стала личным "бедствием успеха" - её хотело так много людей, что я так и не закончил мою докторскую диссертацию по философии. Вместо этого я получил задание для работы на агентство перспективных исследований министерства обороны США. Работа состояла в приспособлении берклийской версии "Unix" под Интернет и в её исправлении с целью повысить надёжность и оптимизировать для выполнения больших научно-исследовательских программ. Всё это было очень забавно и весьма стояще. И, откровенно говоря, я не видел никаких роботов ни здесь, ни где-либо поблизости.

В начале 80-х я был ещё незаметным. Выпуск в продажу "Unix" шёл очень успешно, и этот мой маленький проект вскоре стал иметь и деньги, и некоторый штат служащих, но проблемой в Беркли всегда была нехватка помещений, а не отсутствие денег - не было комнаты для предоставления её проекту, который в ней нуждался, так что когда объявились другие учредители "Sun Microsystems", я ухватился за шанс к ним присоединиться. В "Sun" многие часы проходили за работой на ранних моделях рабочих станций и персональных компьютеров, и я насладился участием в создании передовых микропроцессорных и интернет-технологий, таких, как "Java" и "Jini".

После всего сказанного, я полагаю, ясно, что я не луддит. Я всегда имел весьма твердую веру в ценность научных поисков истины и в способность могучей техники принести материальный прогресс. За последнюю пару столетий промышленная революция неизмеримо улучшила жизнь каждого из нас, и я всегда желал посвятить себя решению стоящих проблем.

Я не разочаровался. Моя работа имела большее влияние, чем я когда-либо надеялся, а широта её использования превзошла все мои ожидания. Я потратил последние 20 лет, всё пробуя разгадать, как сделать компьютеры столь надёжными, как мне того хочется (они пока и близко не подошли к этому) и как сделать их простыми в использовании (задача, которая решена в ещё меньшей степени). Несмотря на некоторый прогресс, остающиеся проблемы выглядят даже более обескураживающими.

Хотя я сознавал моральную дилемму, окружающую последствия технологий в областях типа оружейных исследований, я не ожидал, что лицом к лицу столкнусь с такими проблемами в моей собственной области, или, по крайней мере, я не думал, что это случится так скоро.

Может быть, всегда трудно видеть более крупные коллизии, пока находишься в вихре событий. Неспособность понять последствия наших изобретений, пока мы пребываем в восторге от открытия и новаторства, представляется общим недостатком учёных и технологов; нами долго правила всё покрывающая страсть знать, которая, собственно, и составляет природу научного поиска, и мы не останавливались для того, чтобы заметить, что продвижение к более новым и более могущественным технологиям может обернуться против нас самих.

Я давно обнаружил, что крупные продвижения в информационных технологиях происходят не от работы компьютерщиков, компьютерных архитекторов или электронщиков, а от работы учёных-физиков. В начале 80-х годов физики Стефан Вольфрам[21] и Бросль Хэсслэчер (Brosl Hasslacher) ввели меня в теорию хаоса и в нелинейные системы. В 1990-х я узнавал о сложных системах из разговоров с Дэнни Хиллисом, с биологом Стюартом Коффманом (Stuart Kauffman), с физиком, лауреатом Нобелевской премии, Мурри Геллманном (Murray Gell-Mann) и с другими. Совсем недавно Хэсслэчер с электронщиком и физиком Марком Ридом (Mark Reed) дали мне понимание потрясающих возможностей молекулярной электроники.

В моей собственной работе, как соразработчик трёх микропроцессорных архитектур - "SPARC", "picoJava" и "MAJC" - и как разработчик нескольких их реализаций, я имел возможность основательно и из первых рук познакомиться с законом Мура[22]. В течение десятилетий закон Мура корректно предсказывал экспоненциальный рост совершенствования полупроводниковой техники. До прошлого года я полагал, что темп продвижений, предсказываемый законом Мура, может продолжаться только до приблизительно 2010-го года, когда будут достигнуты некоторые физические пределы. Мне не было очевидным, что новая технология будет прибывать вовремя для того, чтобы гладко поддерживать повышение производительности.

Но вследствие недавнего быстрого и коренного прогресса в молекулярной электронике - где отдельные атомы и молекулы заменяют литографически начерченные транзисторы - а также в родственных наноразмерных технологиях, мы будем способны в течение ещё 30-и лет удовлетворять или даже превысить темпы прогресса, предписываемые законом Мура. К 2030-му году мы, вероятно, будем способны в большом количестве строить машины, в миллион раз более мощные, чем сегодняшние персональные компьютеры - машины, достаточные для осуществления грёз Курцвейла и Моравека.

Когда эта огромная вычислительная мощность будет объединена с ключевыми достижениями естественных наук и с новыми, глубокими пониманиями генетики, огромная преобразующая сила будет спущена с привязи. Эти сочетания делают доступной возможность совершенно перестроить мир, к лучшему или к худшему: процессы воспроизводства и эволюции, которые в естественном мире ограничены, собираются стать сферой человеческого старания.

При разработке программ и микропроцессоров у меня никогда не было чувства, что я конструирую разумную машину. Программные и аппаратные средства настолько слабы и потенциальные возможности машины "думать" с такой степенью ясности отсутствуют, что, даже в виде возможности, это всегда казалось делом очень далёкого будущего.

Но теперь, с перспективой появления вычислительной мощности человеческого уровня приблизительно через 30 лет, новая мысль напрашивается сама собой: что я, быть может, работаю над созданием инструментов, которые облегчат построение технологии, которая может заместить человеческий род. Как я себя в связи с этим чувствую? Очень неуютно. В течение всей своей профессиональной деятельности я прилагал усилия к построению надёжных программных систем, и мне кажется более чем вероятным, что это будущее не будет таким успешным, как представляется некоторым. Мой личный опыт подсказывает мне, что мы склонны переоценивать наши конструкторские способности.

Учитывая потрясающую силу этих новых технологий, не следует ли нам спросить самих себя, как мы будем с этими технологиями сосуществовать? И если наше вымирание является вероятным, или даже возможным, исходом нашего технологического роста, то не следует ли нам действовать с великой осторожностью?

Первая мечта робототехники состоит в том, что разумные машины смогут делать нашу работу за нас, позволяя нам жить досугом, возвращая нас в Эдем. Всё же в своей истории таких идей, "Дарвин среди машин", Джордж Дайсон предостерегает: "В игре жизни и эволюции за столом сидят три игрока: люди, природа и машины. Я твёрдо на стороне природы. Но природа, я полагаю, на стороне машин." Моравек, как мы видели, с этим соглашается, полагая, что мы вполне можем не пережить столкновения с превосходящей нас породой роботов.

Как скоро могут быть построены такие разумные роботы? Представляется, что предстоящий прогресс в вычислительной мощности сделает это возможным к 2030-му году. А как только разумный робот будет сделан, до породы роботов - до разумных роботов, которые могут делать развёрнутые копии самих себя - останется только небольшой шаг.

Вторая мечта робототехники состоит в том, что мы будем постепенно замещать самих себя нашей робототехнической технологией, достигая почти бессмертия путём загрузки наших сознаний в машину подобно компьютерным программам; это тот самый процесс, про который Дэнни Хиллис думает, что мы к нему постепенно привыкнем и который изящно и подробно описывает Рэй Курцвейл в "Веке духовных машин". (Мы начинаем видеть намёки на это во вживлении компьютерных устройств внутрь человеческого тела, как это было проиллюстрировано на обложке журнала "Wired" 8.02.)

Но если мы будем загружаться в нашу технологию подобно программам, то где гарантия того, что после этого мы будем самими собой или даже людьми? Мне представляется гораздо более вероятным, что робототехническое существование ни в каком подразумеваемом смысле не будет подобно человеческому существованию, что роботы ни в каком отношении не будут нашими детьми и что на этой тропе наша человеческая природа может быть полностью утрачена.

Генная инженерия обещает произвести коренной переворот в сельском хозяйстве за счёт повышения урожайности с одновременным сокращением использования пестицидов; обещает создать десятки тысяч новых видов бактерий, растений, вирусов и животных; заменить или дополнить воспроизводство клонированием; создать лекарства от многих болезней, продлить нашу жизнь и улучшить её качество; и многое, многое другое. Мы теперь со всей определённостью знаем, что эти глубокие изменения в биологических науках уже близки и что они бросят вызов всем нашим представлениям о том, что такое жизнь.

Такие технологии, как клонирование человека, вызвали, в частности, осознание глубоких этических и моральных проблем, с которыми мы столкнёмся. Если, к примеру, мы должны были бы перепроектировать самих себя в несколько отдельных и неравноценных видов с помощью генной инженерии, то мы угрожали бы понятию равенства, которое является настоящим краеугольным камнем нашей демократии.

Учитывая невероятную мощь генной инженерии, нет ничего удивительного в том, что в её применении имеются значительные проблемы безопасности. Недавно мой друг Эймори Ловинс вместе с Хантер Ловинс[23] написали передовую статью, которая даёт экологический обзор некоторых из этих опасностей. Кроме прочего, они обеспокоены тем, что "новая ботаника придерживается совершенствования растений с точки зрения их экономической, а не эволюционной, состоятельности". (См. "Повесть двух ботаник", стр. 247[24]) В течение своей длительной профессиональной деятельности Эймори сосредотачивался на энергетической и ресурсной эффективности путём целостного системного взгляда на системы, созданные человеком; такой целостный системный подход часто находит простые и остроумные решения трудных на вид проблем; этот подход он с успехом и применяет в своей статье.

После прочтения статьи Ловинсов, я увидел критическую заметку Грегга Истербрука[25] в "Нью-Йорк Таймс" (за 19-е ноября 1999-го года) про генетически модифицированные культуры, под заголовком: "Пища для будущего: когда-нибудь рис будет иметь встроенный витамин "A". Если не победят луддиты."

Являются ли Эймори и Хантер Ловинс луддитами? Конечно нет. Я полагаю, что все мы согласились бы с тем, что золотой рис со встроенным витамином "A" является, вероятно, вещью хорошей, если он усовершенствован с должной тщательностью и с учётом вероятных опасностей в перемещении генов через границы видов.

Осознание опасностей, присущих генной инженерии, начинает расти, что нашло своё отражение в передовой статье Ловинсов. Общественность эти опасности сознаёт, беспокоится о генетически модифицированных продуктах питания и, кажется, отвергает мнение о том, что следует разрешить не ставить специальную пометку на таких продуктах.

Но генно-инженерная технология продвинулась уже очень далеко. Как отмечают Ловинсы, министерство сельского хозяйства США уже одобрило приблизительно 50 генетически модифицированных культур к неограниченной продаже; свыше половины соевых бобов мира и треть мировых культур содержат теперь в себе встроенные гены, взятые от других форм жизни.

Хотя здесь много значительных проблем, моё главное беспокойство по поводу генной инженерии узко ограничено: что она даёт возможность - в военных ли целях, случайно ли или же в качестве умышленного террористического акта - создать Белую Чуму.

Многие чудеса нанотехнологии впервые были представлены физиком, лауреатом Нобелевской премии, Ричардом Фейнманом[26](26) в речи, с которой он выступил в 1959-м году. Впоследствии эта речь была опубликована под заголовком "На дне много места". Книгой, которая в середине 80-х годов произвела на меня большое впечатление, была книга Эрика Дрекслера "Машины созидания"[27](27). В ней он красиво описал, как манипуляция материей на атомном уровне может создать утопический мир изобилия, где чуть ли не всё может быть создано дёшево и почти все мыслимые болезни или физические проблемы могут быть решены с помощью нанотехнологии и искусственного интеллекта.

Последующая книга, "Освобождение будущего: нанотехнологическая революция"[28], соавтором которой является Дрекслер, представляет некоторые из изменений, которые могут случиться в мире, где мы будем иметь молекулярных "сборщиков"[29]. Сборщики могут сделать возможным невероятно дешёвую солнечную энергию; лекарства от рака и от обыкновенной простуды путём наращивания иммунной системы человека; по существу полную очистку окружающей среды; невероятно дешёвые карманные суперкомпьютеры - по сути, любое изделие могло бы быть изготовлено сборщиками по цене, не превосходящей стоимости древесины - космические полёты, более доступные по цене, чем трансокеанические путешествия сегодня и восстановление вымерших видов.

Помнится, после прочтения "Машин созидания" я испытывал добрые чувства к нанотехнологии. Как технологу, эта книга дала мне ощущение спокойствия, то есть нанотехнология показывает нам, что неслыханный прогресс возможен, а похоже, что даже и неизбежен. Если нанотехнология является нашим будущим, то я не чувствую настоятельной необходимости решать так много задач в настоящем. Я достиг бы дрекслеровского утопического будущего в должное время; к тому же, я мог бы полнее наслаждаться жизнью здесь и сейчас. Учитывая его видение, не было смысла не спать всю ночь, всё время.

Дрекслеровское видение приводило также к множеству хороших шуток. Я порой начинал описывать чудеса нанотехнологии людям, которые о ней не слышали. После их раздразнивания всеми теми вещами, которые описывает Дрекслер, я, бывало, давал моё собственное домашнее задание: "Используйте нанотехнологию для создания вампира-вымогателя[30]; чтобы сделать противоядие от висящих долгов".

Вместе с этими чудесами пришли ясные угрозы, которые я остро сознавал. Как я сказал на нанотехнологической конференции в 1989 году, "мы не можем просто делать нашу науку и не беспокоиться об этих этических проблемах"[31]. Однако мои последующие беседы с физиками убедили меня, что нанотехнология может даже и не заработать, или, по крайней мере, она не заработает слишком уж скоро. Вскоре после этого я переехал в Колорадо, к скунсовым работам[32], которые я основал, и центр моей работы переместился на программное обеспечение для Интернета, а именно, на идеи, которые превратились в "Java" и "Jini".

Потом, прошлым летом, Бросль Хэсслэчер (Brosl Hasslacher) сказал мне, что наноразмерная молекулярная электроника является теперь реальностью. Это была новая новость, по крайней мере, для меня и, я думаю, для многих других людей - и она коренным образом изменила мой взгляд на нанотехнологию. Я снова взял в руки книгу Дрекслера "Машины созидания". Заново перечитав её после более чем 10-и лет, я ужаснулся, поняв, как мало я запомнил из её очень длинного раздела, называющегося "Опасности и надежды", включающего обсуждение того, как нанотехнологии могут стать "машинами разрушения". В самом деле, прочитав этот предупреждающий материал сегодня, я был поражён, до чего наивными выглядели некоторые из предложенных Дрекслером мер предосторожности, и насколько лучше я оцениваю эти опасности сейчас, чем даже он их себе представлял в то время. (Предвосхитив и описав многие технические и политические проблемы с нанотехнологией, Дрекслер в конце 1980-х основал "Институт предвидения"[33], "чтобы помочь обществу подготовиться к ожидаемым передовым технологиям" - главным образом, к нанотехнологии.)

Представляется вполне вероятным, что крупные достижения в разработке сборщиков могут произойти в течение ближайших 20-и лет. Молекулярная электроника - новый подраздел нанотехнологии, где отдельные молекулы являются схемными элементами - должна быстро созреть и стать чрезвычайно прибыльной в течение этого десятилетия, вызвав большой приток инвестиций во все нанотехнологии.

К сожалению, подобно тому, как это имеет место для ядерной технологии, гораздо легче применять нанотехнологию для разрушения, чем для созидания. Нанотехнология имеет ясное военное и террористическое употребление, и вовсе не нужно быть самоубийцей для того, чтобы в большом количестве выпустить на волю разрушающие нанотехнологические устройства - такие устройства могут быть сделаны так, что они будут разрушать избирательно, затрагивая, например, только определённые географические зоны или только генетически определённые группы людей.

Непосредственным следствием Фаустовской сделки для получения огромной силы нанотехнологии является то, что мы подвергнемся серьёзному риску - риску, что мы можем разрушить биосферу, от которой зависит вся жизнь.

Как объяснял Дрекслер:

«"Растения" с "листьями", которые нисколько не эффективнее сегодняшних солнечных батарей, могут в процессе конкуренции вытеснить настоящие растения, битком набивая биосферу несъедобной листвой. Стойкие всеядные "бактерии" могут вытеснить в процессе конкуренции настоящие бактерии; они могут распространяться подобно развевающейся пыльце, размножаться быстро и превратить биосферу в прах за считанные дни. Опасные репликаторы легко могут оказаться слишком стойкими, мелкими и быстро распространяющимися для того, чтобы их можно было остановить - по крайней мере, если мы никак не подготовились. Мы имеем довольно хлопот, контролируя вирусы и плодовых вредителей.»

Среди знатоков нанотехнологии эта угроза стала известна как "проблема серой слизи"[34]. Хотя массы неуправляемых репликаторов не обязательно должны быть серыми или липкими, термин "серая слизь" подчёркивает, что репликаторы способны уничтожить жизнь, при это будучи ещё менее вдохновляющими, чем какой-нибудь вид ползучего сорняка. Они могут превосходить в эволюционном смысле, но это не обязательно делает их полезными.

Угроза серой слизи делает совершенно ясным одно: мы не можем позволять себе определённого рода случайностей с размножающимися сборщиками.

Серая слизь была бы, конечно, унылым окончанием наших человеческих приключений на Земле; окончанием, гораздо более худшим, чем просто огонь или лёд. И это может произойти от простой лабораторной случайности[35].

Прежде всего именно из-за силы разрушительного саморазмножения в генетике, нанотехнологии и робототехнике (ГНР) мы должны призадуматься. Саморазмножение является образом действия в генной инженерии, которая использует клеточные механизмы для тиражирования своих конструкций, но главная опасность, лежащая в основе серой слизи, заключается в нанотехнологии. В наших научно-фантастических книгах и кино широко укоренились истории о неистовствующих роботах, вроде Борга, которые воспроизводятся или видоизменяются, чтобы отделаться от нравственной скованности, наложенной на них их создателями. Возможно даже, что процесс самовоспроизведения более фундаментален, чем мы думали и, следовательно, его труднее - или даже невозможно - контролировать. Недавняя статья Стюарта Коффмана в журнале "Природа" ("Nature"), озаглавленная "Самовоспроизводство: даже пептиды это делают"[36](36) обсуждает открытие того, что 32-аминокислотный пептид может "автокатализировать свой собственный синтез". Мы не знаем, как широко распространена эта способность, но Коффман замечает, что это может подсказать "путь к самовоспроизводящимся молекулярным системам на базе, гораздо более широкой, чем спаривание оснований по Уотсону и Крику[37]".

Поистине, мы получили на годы вперёд ясные предостережения об опасностях, присущих широкому распространению знаний о ГНР-технологиях - о способности одних лишь знаний создать возможность массового уничтожения. Но эти предостережения не были широко оглашены; публичные дискуссии были явно недостаточными. В оповещении об опасностях нет никакой выгоды.

Ядерная, биологическая и химическая (ЯБХ) технологии, применяемые в оружии массового уничтожения 20-го века, были и есть в значительной степени технологии военные, развиваемые в правительственных лабораториях. ГНР-технологии 21-го века в этом плане резко отличаются: они имеют ясные коммерческие применения и развиваются почти исключительно корпоративным предпринимательством. В этот век торжествующего торгашеского духа технология - с наукой в качестве своей служанки - поставляет ряд почти волшебных изобретений, которые по своей прибыльности превосходят всё виденное раньше. Мы настойчиво гонимся за перспективами этих новых технологий в рамках неоспариваемой сейчас системы мирового капитализма с его многочисленными денежными стимулами и давлением конкуренции.

Это первый момент в истории нашей планеты, когда какой-либо биологический вид, по своему произволению, стал опасностью для самого себя, а заодно и для обширного множества других видов.

Это может быть обычной последовательностью, случающейся во многих мирах - планета, недавно образовавшаяся, безмятежно вращается вокруг своей звезды; жизнь медленно формируется; эволюционирует калейдоскопическая вереница живых существ; появляется разум, который, по крайней мере, до какого-то момента, даёт огромный потенциал выживания, а затем изобретается техника. Им становится ясным, что существуют такие вещи, как законы природы, что эти законы можно открыть с помощью эксперимента и что знание этих законов можно направить как на спасение, так и на отнятие жизней, причём в беспрецедентном масштабе. Они обнаруживают, что наука даёт необъятную силу. В очень короткий отрезок времени они изобретают нечто, способное переделать мир. Одни планетные цивилизации осознают последствия, полагают пределы тому, что можно и что нельзя делать, и благополучно минуют время опасностей. Другие, не столь удачные или не такие благоразумные, погибают.

Это написал в 1994-м году Карл Саган в своей книге "Бледно-голубое пятнышко"[38], где он изложил своё видение человеческого будущего в космосе. Только теперь я понимаю, как глубока была его проницательность, и как тяжко, что я не слышу и не услышу его голос. Несмотря на всё своё красноречие, статья Сагана не лишена простого здравого смысла - свойства, которого, вместе со скромностью, многим из ведущих сторонников этих технологий 21-го века, похоже, недостаёт.

Из своего детства я помню, что моя бабушка была строго против чрезмерного употребления антибиотиков. Она ещё до Первой Мировой Войны работала медицинской сестрой и на основании здравого смысла считала, что принятие антибиотиков, если только они не были абсолютно необходимы, было вредно для вас.

Это не значит, что она была врагом прогресса. Она видела много достижений на протяжении почти 70-летней медицинской карьеры; мой дедушка, диабетик, извлёк большую пользу из усовершенствованных методов лечения, которые стали доступны во время его жизни. Но она, как и многие уравновешенные люди, вероятно, думала бы, что сконструировать сейчас робототехнический "замещающий вид" было бы очень самонадеянным для нас. Ведь даже заставляя работать относительно простые вещи, мы прилагаем, очевидно, так много усилий. И так же много усилий мы прилагаем к управлению - или даже пониманию - самих себя.

Я ясно понимаю теперь, что она сознавала сущность порядка жизни и понимала необходимость жить с этим порядком и уважать его. С этим уважением приходит необходимая скромность, в которой мы, с нашей гордыней начала 21-го века, нуждаемся при нашей опасности. Взгляд с точки зрения здравого смысла, основанный на этом уважении, часто бывает правильным, предшествуя научной очевидности. Явная слабость и неэффективность построенных нами искусственных систем должна заставить всех нас призадуматься; слабость систем, над которыми я работал, несомненно, смиряет меня.

Нам следовало бы извлечь урок из создания первой атомной бомбы и последующей гонки вооружений. Мы не извлекли его тогда должным образом, и параллели с нашей текущей ситуацией тревожат.

Работа по созданию первой атомной бомбы возглавлялась выдающимся физиком Робертом Оппенгеймером[39]. Оппенгеймер, естественно, не интересовался политикой, но он мучительно осознал серьёзную угрозу западной цивилизации от Третьего Рейха. Эта угроза была, без сомнения, серьёзной, из-за возможности того, что Гитлер мог заполучить ядерное оружие. Побуждаемый этим беспокойством, он привёз свой крепкий ум, страсть к физике и гениальное мастерство руководителя в Лос-Аламос и возглавил потрясающую коллекцию великих умов, чтобы быстро изобрести бомбу.

Что поражает, так это то, как эта работа продолжалась столь свободно даже после устранения первоначального стимула. На встрече физиков, состоявшейся вскоре после дня победы в Европе, некоторые полагали, что работу, возможно, следует прекратить, но Оппенгеймер доказывал, что надо продолжать. Сформулированный им довод выглядел немного странно: продолжать надо не из-за возможности крупных потерь от вторжения Японии, а потому, что Организация Объединённых Наций, которая вскоре должна была сформироваться, должна быть осведомлена об атомном оружии. Более вероятной причиной, почему проект продолжался, была накопленная движущая сила - первое атомное испытание, "Тринити", было уже на носу.

Мы знаем, что в подготовке первого атомного испытания физики действовали, невзирая на большое количество возможных опасностей. Вначале они беспокоились, основываясь на расчёте Эдварда Теллера[40], что атомный взрыв может воспламенить атмосферу. Исправленный расчёт уменьшил опасность разрушения мира к трём шансам на миллион. (Теллер говорит, что позже он был способен полностью отбросить перспективу воспламенения атмосферы.) Оппенгеймер, тем не менее, был достаточно обеспокоен результатом "Тринити", так, что он принимал меры для возможной эвакуации юго-западной части штата Нью-Мексико. И, конечно, была очевидная угроза начала гонки ядерных вооружений.

Не прошло и месяца после первого успешного испытания, как две атомные бомбы уничтожили Хиросиму и Нагасаки. Некоторые учёные предполагали, что бомба предназначалась просто для демонстрации, а не для сброса на японские города - говоря, что это значительно улучшило бы возможности военного контроля после войны - но это ничего не дало. Поскольку трагедия Пёрл-Харбора[41] была всё ещё свежа в умах американцев, президенту Трумену было бы очень затруднительно ограничиться демонстрацией этого оружия, а не применить его, что он и сделал - желание быстро окончить войну и сохранить жизни, которые были бы потеряны при любом вторжении Японии, было очень сильно. Всё же основная истина была, вероятно, очень простой: как позже сказал физик Фриман Дайсон[42], "причиной, по которой бомба была сброшена, было просто то, что ни у кого не нашлось мужества или предусмотрительности сказать "нет"".

Важно себе представить, как были потрясены физики последствиями бомбёжки Хиросимы 6-го августа 1945-го года. Они описывают ряд волн эмоций: сначала чувство удовлетворения, что бомба работала, потом ужас при мысли об убитых людях и затем убедительное чувство, что ни в коем случае не следует сбрасывать ещё одну бомбу. Но, конечно, ещё одна бомба сброшена была, на Нагасаки, всего лишь через три дня после бомбёжки Хиросимы.

В ноябре 1945-го года, через три месяца после атомных бомбардировок, Оппенгеймер решительно встал за научную позицию, сказав: "Невозможно быть учёным, если вы не верите в то, что знания и сила, которую они дают, представляют внутреннюю ценность для человечества, а также в то, что вы их используете для помощи в распространении знаний и вы хотите нести ответственность за последствия".

Оппенгеймер, вместе с другими, упорно продолжал работать над докладом Ачесона-Лилиенталя, который, как говорит Ричард Родес в своей недавней книге "Видение технологии"[43], "нашёл путь предотвратить тайную гонку ядерных вооружений без обращения за помощью к вооруженному мировому правительству"; их предложение было формой отказа государств-наций от права работ в области ядерного оружия в пользу международного органа.

Это предложение привело к плану Баруха, который был представлен на рассмотрение Соединённым Штатам в июне 1946-го года, но так и не был принят (возможно, потому, что, как намекает Родес, Бернард Барух "настойчиво потребовал обременить этот план обусловленными санкциями", тем самым неизбежно обрекая его, даже несмотря на то, что "в любом случае он был бы почти наверняка отвергнут сталинской Россией"). Другие попытки осуществления ощутимых шагов к тому, чтобы поставить ядерную силу под контроль различных стран с целью предотвратить гонку вооружений, проваливались либо из-за политики Соединённых Штатов и внутреннего недоверия, либо из-за недоверия Советов. Удобный случай избежать гонки вооружений был упущен, и очень быстро.

Двумя годами позже, в 1948-м, Оппенгеймер, кажется, достиг ещё одной стадии в своих размышлениях, заявив: "В некотором роде грубого смысла, который ни вульгарность, ни юмор, ни преувеличение не могут полностью затмить, физики познали грех; и это знание они не могут потерять".

В 1949-м году Советы взорвали атомную бомбу. В 1955-м как США, так и Советский Союз испытали водородные бомбы, пригодные для доставки самолётом.

Так началась гонка ядерных вооружений.

Около 20-и лет назад, в документальном фильме "День после Троицы", Фриман Дайсон подытожил научные положения, которые привели нас к ядерной пропасти:

"Я сам это почувствовал. Блеск ядерного оружия. Он неотразим, если вы подходите к этому оружию как учёный. Почувствовать, что оно в ваших руках, освободить энергию, питающую звёзды, позволить ей исполнять ваши приказания. Совершить эти чудеса, поднять миллион тонн булыжника в небо. Это даёт людям иллюзию беспредельной силы и до некоторой степени является причиной всех наших тревог. Это то, что можно назвать технической надменностью. Она овладевает людьми тогда, когда они видят, что они могут делать силой своего разума"[44].

Теперь, как и тогда, мы являемся создателями новых технологий и судеб воображаемого будущего. В данное время нас побуждают крупные денежные вознаграждения и мировая конкуренция. Мы не взираем на явные опасности, едва ли оцениваем, на что это может быть похоже - попробовать жить в мире, являющемся практическим результатом того, что мы сейчас создаём и воображаем.

В 1947-м году "Бюллетень учёных-атомщиков" начал помещать на своей обложке "Часы конца света"[45]. В течение более чем 50-и лет они показывали оценку относительной ядерной угрозы, к которой мы стоим лицом, отражая изменения международной обстановки. Стрелки на этих часах двигались 15 раз и сегодня, показывая без девяти минут полночь, отражают сохраняющуюся и реальную угрозу от ядерного оружия. Недавнее добавление в список ядерных держав Индии и Пакистана увеличило опасность провала задачи нераспространения ядерного оружия, и эта опасность в 1998-м году была отражена движением стрелок ближе к полуночи.

С насколько большей опасностью мы стоим лицом к лицу в наше время, не просто от ядерного оружия, а от всех этих технологий? Насколько высок риск вымирания?

Философ Джон Лесли изучил этот вопрос и пришёл к выводу, что риск человеческого вымирания составляет, как минимум, 30 процентов[46] , в то время как Рэй Курзвейл верит, что у нас есть "больше, чем даже шанс, это преодолеть", с предостережением, что его "всегда обвиняют в том, что он оптимист". Эти оценки не только не ободряют, но они и не включают возможности многих ужасных исходов, которые лежат не доезжая до вымирания.

Некоторые серьёзные люди, столкнувшиеся с такими оценками, уже внушают, что мы просто как можно быстрее переселимся за пределы Земли. Мы, дескать, будем заселять Галактику, применяя космические зонды фон-Неймана, которые перепрыгивают от одной звёздной системы к другой и размножаются при этом. Этот шаг станет необходим через 5 миллиардов лет (или раньше, если наша солнечная система погибнет от предстоящего столкновения нашей галактики с галактикой Андромеды в течение ближайших 3-х миллиардов лет), но если мы поймаем Курзвейла и Моравека на слове, то такой шаг может стать необходимым к середине этого столетия.

Что отсюда в нравственном плане следует? Если мы обязаны быстро переселиться за пределы Земли для сохранения нашего вида, то кто возьмёт на себя ответственность за судьбу тех (большинства из нас, в конце концов), которые останутся позади? Но даже если мы рассеемся к звёздам, то не является ли вероятным, что мы можем взять наши проблемы с собой или же обнаружить позднее, что они за нами последовали? Удел человеческого рода на Земле и наш удел в Галактике представляются неразрывно связанными.

Другая идея состоит в том, чтобы соорудить ряд щитов для обороны от каждой из этих опасных технологий. Стратегическая оборонная инициатива, предложенная администрацией Рейгана, была попыткой сконструировать такой щит против угрозы ядерного нападения Советского Союза. Но как замечает Артур Кларк[47](47), который был заинтересованным лицом в обсуждениях этого проекта, "Хотя это и возможно, при больших издержках, построить местную систему обороны, пропускающую "только" небольшой процент баллистических ракет, пышно разрекламированная идея национального зонтика являлась чушью. Луис Алварез, быть может, величайший физик-экспериментатор этого столетия, заметил мне, что сторонники таких проектов являются "очень весёлыми малыми без капли здравого смысла"."

Кларк продолжает: "Заглядывая в мой часто затуманенный магический кристалл, я предполагаю, что абсолютная защита в самом деле может стать возможной в течение столетия или около того. Но вовлечённая технология создала бы, в качестве побочного продукта, оружия настолько страшные, что никто не стал бы возиться с чем-либо таким примитивным, как баллистические ракеты."[48]

Эрик Дрекслер в "Машинах созидания" предлагает нам соорудить активный нанотехнологический щит - своего рода иммунную систему для биосферы - чтобы обороняться от опасных репликаторов всех родов, которые могут ускользнуть из лабораторий или быть злоумышленно созданы иным способом. Но щит, который он предлагает, сам был бы чрезвычайно опасным - ничто не могло бы предотвратить его от развития аутоиммунных реакций и от поражения самой биосферы[49] .

Подобные трудности относятся и к построению защиты от робототехники и генной инженерии. Эти технологии слишком могущественны для того, чтобы от них можно было бы защититься в интересующий срок; даже если бы это и было возможным - сделать оборонительные щиты - то побочные эффекты их разработки были бы, как минимум, такими же опасными, как и сами технологии, от которых мы пробуем защититься.

Таким образом, все эти возможности либо нежелательны, либо недостижимы, либо и то и другое. Единственной практической альтернативой, которую я вижу, является отказ: ограничить развитие слишком опасных технологий путём ограничения нашего стремления к определённым родам знаний.

Да, я знаю, знания хороши, как хороши и поиски новых истин. Мы ищем знаний с древних времён. Аристотель начал свою "Метафизику" с простого утверждения: "Все люди от рождения хотят знать". Мы в качестве основополагающей ценности нашего общества долгое время соглашались с ценностью открытого доступа к информации, и мы признаём проблемы, которые возникают при попытках ограничить доступ к знаниям и ограничить их развитие. В современную эпоху мы пришли к уважению научного знания.

Но невзирая на сильные исторические прецеденты, если свободный доступ к знанию и неограниченное развитие знания подвергает всех нас с этого времени ясной опасности вымирания, то здравый смысл требует, чтобы мы пересмотрели даже эти основные, долго удерживаемые убеждения.

Именно Ницше[50] в конце 19-го века предупреждал нас, что не только Бог мёртв, но и что "вера в науку, которая, в конце концов, бесспорно существует, не может быть обязана своим происхождением исчислению общественной полезности; она должна происходить назло тому обстоятельству, что бесполезность и опасность принципов "воля к истине", "истина любой ценой" то и дело подтверждает это". Это и есть та дальнейшая опасность, с которой мы сейчас сталкиваемся в полной мере - последствия нашего искания истины. Истина, которую ищет наука, несомненно может считаться опасной подменой Бога, если она, вероятно, должна привести к нашему вымиранию.

Если бы мы могли, как биологический вид, договориться о том, чего мы хотим, куда мы держим курс и почему, то мы бы сделали наше будущее гораздо менее опасным - мы могли бы тогда понять, от чего мы можем и должны отказаться. В противном случае мы легко можем представить себе гонку вооружений, развивающуюся над ГНР-технологиями, как это было с ЯБХ-технологиями в 20-м веке. Это, возможно, представляет наибольший риск, ибо если однажды такая гонка началась, окончить её будет очень трудно. В настоящее время – в отличие от времени Манхэттенского проекта – мы не воюем, смело встречая непримиримого врага, который угрожает нашей цивилизации; нами вместо этого движут наши привычки, наши желания, наше экономическое устройство и наша соревнующаяся потребность знать.

Я верю в то, что все мы желаем, чтобы наш курс определялся бы нашими совместными ценностями, нравственностью и этикой. Если бы мы извлекли больше совместной мудрости из нескольких прошедших тысячелетий, то диалог к этой цели был бы более практическим, а неслыханная сила, которую мы собираемся высвободить, тревожила бы в несравненно меньшей степени.

Можно было бы подумать, что к такому диалогу нас может подталкивать наш инстинкт самосохранения. Отдельные лица, несомненно, имеют такое желание, но поведение рода человеческого оставляет желать лучшего. Имея дело с ядерной угрозой, мы часто говорили самим себе и друг другу нечестно, тем самым сильно увеличивая риск. Было ли это мотивировано с политической точки зрения, или потому, что мы решили не задумываться, или потому, что когда мы сталкивались с такими мрачными угрозами, мы, будучи вне себя от страха, действовали нелогично, я не знаю, но такой образ действия не сулит ничего хорошего.

Новые генетические, нанотехнологические и робототехнические ящики Пандоры[51] почти открыты, но мы, похоже, вряд ли уведомлены об этом. Идеи нельзя положить обратно в ящик; в отличие от урана или плутония, их не нужно добывать и подвергать очистке и их можно свободно копировать. Раз уж они выпущены, значит, они выпущены. Черчилль в своём знаменитом сомнительном комплименте заметил, что американский народ и его руководители "неизменно делают правильную вещь после того, как они проверят все другие альтернативы". В данном случае, однако, мы обязаны действовать с большим предвидением, так как сделать правильную вещь лишь напоследок - это, быть может, потерять шанс сделать её вообще.

Как сказал Торо, "мы не ездим по железной дороге; она ездит по нам"[52]; и это есть то, с чем мы обязаны в наше время бороться. Вопрос на самом деле в том, кто должен быть главным? Переживём ли мы наши технологии?

Мы движемся в этот новый век безо всякого плана, без управления, без тормозов. Спустились ли мы уже по этой тропе слишком далеко для того, чтобы можно было изменить курс? Я не верю в это, но мы так и не пробуем, а последняя возможность взять ситуацию под контроль - отказобезопасная точка - быстро приближается. Мы имеем наших первых любимцев-роботов, а также доступные для приобретения генно-инженерные методики, и наша наноразмерная техника быстро развивается. Несмотря на то, что развитие этих технологий происходит через множество шагов, последний шаг в испытании технологии вовсе не обязательно является крупным и трудным - как это случилось в Манхэттенском проекте и при испытании "Тринити". Прорыв к необузданному саморазмножению в робототехнике, генной инженерии или в нанотехнологии может произойти внезапно, возобновив удивление, которое мы чувствовали, когда узнали о клонировании млекопитающих.

И всё же я верю, что мы и впрямь имеем прочную и твёрдую основу для надежды. Наши попытки иметь дело с оружиями массового уничтожения в прежнем столетии предоставляют нам на рассмотрение блестящий пример отказа: односторонний, без предварительных условий, отказ Соединённых Штатов от разработки биологического оружия. Этот отказ произошёл из осознания того, что хотя создание этого страшного оружия и потребовало бы огромных усилий, но после этого его можно было бы легко скопировать и оно могло бы попасть в руки плутовских наций или террористических групп.

Очевидный вывод - что мы создали бы для себя дополнительные угрозы от погони за этими вооружениями и что мы были бы в большей безопасности, если бы мы за ними не гнались. Мы воплотили наш отказ от биологического и химического оружия в Конвенции Биологического Оружия 1972-го года и в Конвенции Химического Оружия 1993-го года [53].

Что же до сохраняющейся значительной угрозы от ядерного оружия, с которой мы живём вот уже на протяжении более чем 50-и лет, то недавнее отклонение сенатом США Договора по Всеобъемлющему Запрету Ядерных Испытаний делает очевидным, что с политической точки зрения отказ от ядерного оружия не будет лёгким. Тем не менее, с окончанием Холодной Войны мы имеем замечательную возможность предотвратить многополюсную гонку вооружений. Основываясь на биологической и химической конвенциях, успешное упразднение ядерного оружия могло бы нам помочь установить обычай отказа от опасных технологий. (Действительно, избавившись от всех, за исключением 100-а ядерных зарядов, распределённых по всему свету, которые приблизительно составляют совокупную разрушительную силу Второй Мировой Войны, -что  является значительно более лёгкой задачей - мы могли бы исключить эту угрозу вымирания[54] .)

Проверка выполнения отказа будет трудной, но не неразрешимой задачей. Нам повезло: мы уже проделали множество соответствующей работы в связи с Конвенцией Биологического Оружия и другими договорами. Нашей главной задачей будет применить это к технологиям, которые по природе гораздо более коммерческие, чем военные. Существенной нуждой тут является прозрачность, так как трудность контроля прямо пропорциональна трудности отличения запрещённой деятельности от законной.

Я искренне верю, что ситуация в 1945-м году была проще, чем та, с которой мы сталкиваемся теперь: ядерные технологии можно было приемлемо разделить на коммерческое и военное применение, а дозиметрическому контролю помогала природа атомных испытаний и лёгкость измерения радиоактивности. Исследования по военным применениям могли выполняться в государственных лабораториях, таких, как Лос-Аламос, с сохранением результатов в тайне как можно дольше.

ГНР-технологии не имеют ясного подразделения на коммерческое и военное применение; учитывая их рыночные возможности, трудно предположить, что ими будут заниматься только в государственных лабораториях. При их широком коммерческом распространении принудительный отказ потребует режима контроля, подобного режиму контроля для биологического оружия, но на беспрецедентном масштабе. Это неизбежно поднимет напряжённость между нашей личной приватностью и желанием частной информации с одной стороны и потребностью в контроле для того, чтобы защитить нас всех - с другой. Мы, несомненно, встретим мощное сопротивление этой потере приватности и свободы действия.

Проверку отказа от определённых ГНР-технологий придётся проводить как в кибернетическом пространстве, так и на уровне физической аппаратуры. Решающая трудность будет в том, чтобы сделать необходимую прозрачность в мире частной информации приемлемой, предположительно через предоставление новых форм защиты интеллектуальной собственности.

Выполнение контроля потребует также, чтобы учёные и инженеры приняли строгий кодекс нравственного поведения, похожий на клятву Гиппократа, и чтобы они имели мужество выступать во весь голос, как необходимо, даже если это им дорого станет. Это стало бы ответом на призыв - через 50 лет после Хиросимы - нобелевского лауреата Ганса Бете[55], одного из наиболее старших живущих участников Манхэттенского проекта, чтобы все учёные "прекратили и воздерживались от работ, создающих, развивающих, совершенствующих и производящих ядерное оружие и другие оружия потенциального массового уничтожения"[56]. В 21-м веке это потребует бдительности и персональной ответственности от тех, кто будет работать как над ЯБХ-, так и над ГНР-технологиями, для того, чтобы избежать реализации оружий массового уничтожения и знаний массового уничтожения.

Торо сказал также, что мы будем "богатыми соразмерно количеству тех вещей, которые мы можем позволить себе не трогать"[57]. Все мы стремимся к счастью, однако представляется дельным вопрос о том, нужно ли нам подвергаться такому большому риску полного уничтожения для того, чтобы получить ещё больше знаний и ещё больше вещей; здравый смысл говорит, что нашим материальным нуждам есть предел - и что определённые знания являются слишком опасными и от них лучше отказаться.

Не следует нам также гнаться за почти бессмертием без учёта цены, без учёта соразмерного роста риска вымирания. Бессмертие, может быть даже и подлинное, не является, конечно, единственно возможной утопической мечтой.

Недавно мне посчастливилось встретиться с выдающимся писателем и учёным Жаком Аттали, чья книга "Lignes d'horizons" ("Золотой век", в английском переводе)[58]  помогла вдохновить подход "Java" и "Jini" к грядущему веку распределённых вычислений, как это было ранее описано в данном журнале. В своей новой книге "Общины"[59] Аттали описывает, как наши мечты об утопии изменились за время:

"На заре общества люди считали свой путь на Земле не более чем лабиринтом страдания, в конце которого стояла дверь, ведущая, через их смерть, в общество богов и в Вечность. С евреями, а потом и греками, некоторые люди отважились освободить себя от богословских запросов и стали мечтать о совершенном Городе, где будет процветать Свобода. Другие, отметившие развитие рыночного общества, понимали, что свобода одних повлечёт за собой отчуждение других, и они стремились к Равенству."

 

Жак помог мне понять, как эти три различные утопические цели напряжённо существуют сегодня в нашем обществе. Он идёт дальше и описывает четвёртую утопию, "Братство", чьим основанием является альтруизм. Только Братство связывает личное счастье с счастьем других, давая залог самоподдержки.

Это прояснило для меня мой вопрос касательно мечты Курцвейла. Технологическое приближение к Вечности - почти бессмертие посредством робототехники - не может быть самой желанной утопией, а её преследование влечёт за собой ясные опасности. Нам, быть может, следует пересмотреть наш выбор утопий заново.

Где мы можем искать новые нравственные основания для установления нашего курса? Я счёл очень полезными мысли, изложенные в книге Далай Ламы "Этика для нового тысячелетия"[60] . Как может быть хорошо известно, но мало кто на это обращает внимание, Далай Лама доказывает, что самое важное для нас - это проводить наши жизни в любви и сочувствии к другим, и что нашим обществам нужно разработать более серьёзное представление о всеобщей ответственности и о нашей взаимосвязанности; он предлагает стандарт положительного нравственного поведения для индивидуумов и обществ, который кажется созвучным с утопией Аттали "Братство".

Далай Лама утверждает далее, что мы должны понять причину человеческого счастья и признать веские основания того, что ни материальный прогресс, ни стремление к силе знаний не являются разгадкой - что существуют пределы, до которых наука и научные поиски могут сами по себе действовать.

Наше западное понимание счастья происходит, похоже, от греков, которые определили его как "тренировка жизненных сил по линиям превосходства в жизни, давая им простор"[61] .

Несомненно, нам нужно найти достойные задачи и достаточную цель в наших жизнях, если мы должны быть счастливы, что бы ни случилось. Но я полагаю, что мы должны найти альтернативный выход нашим созидательным силам, за пределами культуры вечного экономического роста; этот рост на протяжении нескольких сотен лет был в значительной степени благом, но он не принёс нам чистого, беспримесного счастья, и мы теперь обязаны выбирать между преследованием неограниченного и неориентированного роста через науку и технику с одной стороны и ясными сопутствующими опасностями с другой.

Вот уже прошло больше года со времени моей первой встречи с Рэем Курцвейлом и Джоном Сирлом. Я вижу вокруг себя основание для надежды в голосах предостережения и отказа и в тех обнаруженных мною людях, которые так же обеспокоены нашим теперешним положением, как и я. Я чувствую также повышенную личную ответственность - не за ту работу, которую я уже сделал, а за ту, которую я могу ещё сделать при слиянии наук.

 

 

 

Однако многие другие люди, знающие об этих опасностях, всё ещё представляются странно безмолвными. Когда же от них требуешь действий, они щеголяют находчивым ответом: "В этом нет ничего нового", - как будто понимание того, что может случиться, нашло достаточный отклик. Они уверяют меня: "В университетах полно специалистов в области биологической этики, которые изучают этот материал день-деньской". Они говорят: "Обо всём этом уже написали, и притом знатоки". Они жалуются: "Ваши тревоги и ваши дискуссии уже устарели".

Я не знаю, куда эти люди прячут свой страх. Как создатель сложных систем, я вступаю на этом поприще в качестве лидера. Но должно ли это ослаблять мои беспокойства? Я отдаю себе полный отчёт в том, как много об этом столь авторитетно написано, сказано и прочитано лекций. Но значит ли это, что это дошло до народа? Значит ли это, что мы можем не принимать в расчёт стоящие перед нами опасности?

Понимание не является логическим обоснованием для бездействия. Можем ли мы сомневаться в том, что знания стали оружием, которое мы держим в руках против самих себя?

Опыт учёных-атомщиков ясно показывает надобность взятия на себя персональной ответственности, показывает опасность, что обстоятельства будут развиваться слишком быстро и демонстрирует способ, которым ход развития может обернуться против нас самих. Мы можем, как сделали они, создать непреодолимые проблемы за почти нулевой временной промежуток. Мы обязаны изображать больше мысли на своём челе, если мы не хотим, чтобы последствия наших изобретений нас подобным же образом поразили и застигли врасплох.

Моя продолжающаяся профессиональная работа направлена на повышение надёжности программ. Программное обеспечение - это инструмент, и как разработчик инструментов, я обязан биться над применениями сделанных мной инструментов. Я всегда верил в то, что повышение надёжности программ, учитывая многочисленность их применений, сделает наш мир более безопасным и более хорошим местом; если бы я должен был убедиться в обратном, то я был бы морально обязан прекратить эту работу. Я теперь могу себе представить, что такой день может наступить.

Я не сержусь на всё это, но, по крайней мере, становлюсь немного меланхоличным. С этого времени прогресс будет для меня чем-то горьковато-сладким.

Вы помните прекрасную предпоследнюю сцену в "Манхэттене", где Вуди Аллен[62]  лежит на своей кушетке и говорит в магнитофон? Он записывает краткую историю о людях, которые создают для себя нервные и ненужные проблемы, потому что это отвлекает их от более неразрешимых и ужасающих мировых проблем.

Он приходит к вопросу: "Почему жизнь представляет ценность?" - и обдумывает, что делает её стоящей для него: Граучо Маркс, Вилли Мейс, вторая часть симфонии "Юпитер", запись "Блюза Картофельной Головы" Луи Армстронга, шведские кинофильмы, "Сентиментальное воспитание Флоберта", Марлон Брандо, Фрэнк Синатра, яблоки и груши Сезанна, крабы у Сэма Воу и, в заключение, лик Трейси, его возлюбленной[63].

У каждого из нас есть свои дорогие предметы, и поскольку мы питаем к ним интерес, мы определяем местонахождение сущности нашей человеческой природы. В конечном счёте, именно из-за нашей великой способности заботиться я остаюсь оптимистом, веря, что мы будем противостоять рискованным проблемам, которые сейчас перед нами стоят.

Моя непосредственная надежда - участвовать в гораздо более широком обсуждении поднятых здесь проблем, с людьми из различных слоёв общества, в атмосфере, не предрасположенной к тому, чтобы страшиться или благоволить технике ради неё самой.

В качестве начала, я дважды поднял многие из этих проблем на мероприятиях, организованных институтом Аспена, и внёс индивидуальное предложение, чтобы Американская академия искусств и наук приняла их в качестве расширения своей работы на Пагуошских конференциях. (Они проводятся с 1957-го года для обсуждения контроля вооружений, главным образом, ядерного оружия и для формулировки осуществимой политики.)

К несчастью, Пагуошские встречи начались только спустя многое время после того, как ядерный джин был выпущен из бутылки - они запоздали приблизительно на 15 лет. Мы тоже берём запоздалый старт на серьёзную проработку проблем вокруг технологий 21-го века - предотвращение массового уничтожения, вызываемого знаниями - и дальнейшая проволочка представляется неприемлемой.

Так что я до сих пор ищу; есть ещё много обстоятельств, которые нужно узнать. Должны ли мы преуспеть или же потерпеть неудачу, должны выжить или же пасть жертвой этих технологий, ещё не решено. Опять я поздно встал - уже почти 6 часов утра. Я пробую представить себе несколько лучшие решения, чтобы избавиться от приступа дурного настроения и развеять неопределённость.

 

 



[1] (1) Название журнала можно перевести как "Связанный проводом" (прим. перев.).

[2] (2) Нанотехнология - общее название для технологий, манипулирующих отдельными атомами и молекулами. В перспективе ожидается, что с помощью нанотехнологии можно будет создавать любую вещь прямо из атомов, причём такая сборка будет невероятно дешёвой. (прим. перев.)

[3] Джордж Гилдер (George Gilder) – эксперт в области сетевых технологий; является издателем технологического информационного бюллетеня и автором книг "Телекосм" о грядущей эре сетей с неограниченной пропускной способностью и "Богатство и бедность", оказавшей большое влияние на президента Рейгана. (прим. перев.)

[4] Джон Сирл (John Searle) - философ, специализирующийся на изучении природы сознания. Сирл придерживается мнения, что сознание человека невозможно воспроизвести на компьютере; по его мнению, машина в лучшем случае может лишь весьма точно имитировать сознательное поведение, но не обладать сознанием на самом деле. Он выдвинул аргумент "китайской комнаты". Суть его заключается в том, что если составлена программа разговора на китайском языке, то эту программу может выполнять (в принципе, конечно) человек, не знающий ни одного китайского слова, и при этом будет казаться, что он владеет китайским языком. То есть Джон Сирл хочет этим сказать, что такое владение китайским языком будет лишь имитацией, суррогатом настоящего владения. (прим. перев.)

[5] "The age of spiritual machines" by Ray Kurzwell (прим. перев)

 

[6] Луддиты - участники первых стихийных выступлений против применения машин в ходе промышленного переворота в Великобритании (конец 18 - начало 19 вв.). Название - от имени легендарного подмастерья Неда Лудда, который якобы первым разрушил станок в безрассудной ярости. (прим. перев.)

 

[7]  "Процесс власти" - термин, используемый в "Манифесте Унабомбера". В русском переводе (доступен на http://alexmylex.narod.ru/manifesto1.html; похоже, что это весьма грубый перевод) звучит так: "Люди имеют потребность (вероятно по биологическим причинам) в том, что мы назовём "процесс власти". Это связано с потребностью во власти, наличие которой широко признано, но это всё же не то же самое. Процесс власти имеет четыре элемента. Три наиболее ясных можно назвать так: цель, усилие и достижение цели. То есть, каждый должен иметь цель, чьё достижение требует определённых усилий, и каждый преуспеет в достижении, по крайней мере, некоторых из своих целей. Четвёртый элемент более труден в определении и не обязателен для каждого. Мы назовём его автономией и обсудим это позже." (прим. перев.)

[8]  Отрывок, который цитирует Курцвейл, взят из "Манифеста Унабомбера" Теодора Качински. Этот манифест был под принуждением опубликован совместно "Нью-Йорк Таймс" и "Вашингтон Пост" в качестве попытки завершить его кампанию террора. Я соглашаюсь с Дэвидом Гелернтером, который сказал об их решении: "Это было бандитское требование к газетам. Сказать "да" было бы уступкой терроризму, и, насколько им было известно, он так или иначе лгал. С другой стороны, согласие могло остановить убийства. Была также возможность того, что кто-то прочтёт трактат и заподозрит автора; так оно и вышло. Это прочёл брат подозреваемого, и раздался звонок. "Я бы сказал им, чтобы они не публиковали. Я рад, что они меня не спросили. Я догадываюсь." (Drawing Life: Surviving the Unabomber. Free Press, 1997: 120.) (прим. авт.)

[9]  Террориста Теодора Качински (Theodore Kaczynski) назвали "Unabomber" потому, что его бомбы взрывались, как правило, в университетах (universities) или самолётах (airplanes). "Unabomber" по-английски звучит примерно как "Однобомбист". Качински - выпускник Гарварда 1952 года. Он посылал по почте наиболее видным исследователям взрывные устройства. В результате его деятельности с 1978 по 1995 год три человека погибло и ещё 23 получило ранение. В 1995 году он шантажом добился публикации своего объёмистого эссе, называвшегося "Индустриальное общество и его будущее", но напечатано оно было под названием "Манифест Унабомбера". Манифест написан очень сжатым языком и все рассуждения сводятся к тому, что промышленная революция, которую большинство жителей развитых стран почитает за благо, на самом деле является проклятием, и чтобы спасти человеческое общество, все его прогрессивные представители должны объединиться и совершить анти-научно-техническую революцию, отказавшись от господства технократии и прогресса. Манифест, напечатанный многомиллионным тиражом, попал к брату террориста, Дэвиду Качински; тот его опознал и сдал властям. Судебным разбирательством Теодор был осужден на 4 пожизненных заключения, которые он и отбывает в тюрьме "Supermax". Дэвид за содействие властям получил солидную денежную премию, но на себя не потратил ни цента. На полученные деньги он основал фонд помощи семьям жертв Теодора и оказывает им финансовую поддержку. (прим. перев.)

[10] Закон Жулика (Finagle's law) - одна из разновидностей закона Мэрфи (прим. перев.)

[11] Лури Гэрретт. "Наступающая чума: вновь появляющиеся болезни в неуравновешенном мире". (Laurie Garrett. "The coming plague: newly emerging diseases in a world out of balance". Penguin, 1994: 47-52, 414, 419, 452.) (прим. авт.)

 

[12]  "Robot: mere machine to transcendent mind" by Hans Moravec. (прим. перев.)

 

[13]  В 1950-м году в своей книге "Я, робот" Айзек Азимов (см. примеч. на след. странице – ред.) описал в своих трёх законах робототехники то, что стало самым знаменитым взглядом на этические правила для поведения робота:

1. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред.

2. Робот должен повиноваться приказам, данным ему людьми, кроме случаев, когда такие приказы будут противоречить Первому Закону.

3. Робот должен защищать своё собственное существование, пока такая защита не противоречит Первому или Второму Закону. (прим. авт.)

[14]  Дэнни Хиллис (Danny Hillis). В 12 лет из проводов и батареек "вылепил" автомат для игры в крестики-нолики. Студентом Массачусетского технологического института из подручных материалов собрал компьютер. Разработал принцип массированного параллелизма вычислений и основал собственную компанию "Думающие Машины" ("Thinking Machines") для производства параллельных суперкомпьютеров. (прим. перев.)

[15]  Один из проектов фонда "Долгосрочное Настоящее" ("Long Now") имеет целью длительное (на тысячи лет) сохранение информации. Для этого был разработан "вечный" диск "Rosetta". Он изготовлен из никеля и позволяет сохранять в аналоговом виде до 350000 страниц текста и рисунков в течение 2000-10000 лет. (прим. перев.)

 

[16] Роберт Энсон Хайнлайн (Robert A.Heinlein, 1907-1988) – американский писатель-фантаст. Название упоминаемого Джоем романа "Have Spacesuit -- Will Travel" в русской прессе обычно переводится, как "Будет скафандр - будут и путешествия". (прим. ред.)

[17] Айзек Азимов (Исаак Озимов, Isaac Asimov, 1920-1992) - один из известнейших писателей-фантастов, ученый-биохимик и популяризатор науки, автор почти пятисот книг - как художественных, так и научных и научно-популярных. Впервые сформулировал знаменитые три закона робототехники. Уроженец России (Смоленск). (прим. перев.)

 

[18]  Джин (Жене) Родденбери (Gene Roddenberry, 1921-1991) – культовая фигура мировой фантастики. Автор знаменитого "Star Trek" в книжном и экранном воплощении. (прим. ред.)

[19] Ирвинг Стоун (Irving Stone,1903-1989) - американский писатель. Общепринятый перевод названия упоминаемой книги "The agony and the ecstasy" - "Муки и радости", но перевод "Страдание и экстаз" точнее. (прим. перев.)

[20] Микеланджело сочинил сонет, начинающийся:

Non ha l' ottimo artista alcun concetto

Ch' un marmo solo in se non circonscriva

Col suo soverchio; e solo a quello arriva

La man che ubbidisce all' intelleto.

Стоун переводит это так:

Лучший художник не думает показать то,

чего необработанный камень в своей излишней скорлупе

не содержит; разбить мраморные чары -

это всё, что может сделать рука, служащая голове.

Стоун изображает процесс: "Он не работал с рисунками или глиняными моделями; все они были убраны прочь. Он высекал из образов в своём уме. Его глаза и руки знали, где должна была появиться каждая черта, закругление, масса и на какой глубине в сердцевине камня создать барельеф." ("The agony and the ecstasy". Doubleday, 1961: 6, 144.) (прим. авт.)

 

[21] Стефан Вольфрам (Stephen Wolfram) - создатель системы "Mathematica". (прим. перев.)

[22] Гордон Мур (Gordon Earl Moore, р. 1916) – начинал работать у изобретателя транзистора У.Шокли, затем стал одним из основателей известной фирмы Fairchild Semiconductor. Основатель фирмы Интел. Так называемый первый закон Мура, соблюдающийся уже более 35 лет, утверждает, что производительность микросхем удваивается в среднем каждые восемнадцать месяцев. Есть и второй, менее оптимистичный закон Мура, о котором часто забывают: затраты на производство растут быстрее выигрыша в производительности. Правда, кривые еще не пересекались, в противном случае производство все более производительных чипов стало бы невыгодным (прим. ред.).

 

[23]  Эймори и Хантер Ловинсы (Amory Lovins, Hunter Lovins) - соответственно научный руководитель и президент Института Рокки Маунтин в США. Они основали этот некоммерческий центр по разработке политики в области ресурсов в 1982 году. Эймори Ловинс - физик-экспериментатор, получил образование в Гарварде и Оксфорде. Член Мирового Форума. Опубликовал 26 книг и несколько сотен статей. Хантер Ловинс - адвокат, социолог, политолог, лесник и ковбой. Она имеет почётную докторскую степень и является соавтором многих книг и статей, написанных совместно с Эймори Ловинсом. Удостоена вместе с ним премий Ниссан, Митчелл и Альтернативной Нобелевской премии. (прим. перев.)

 

[24]  "Повесть двух ботаник" ("A tale of two botanies") Эймори и Хантер Ловинсов опубликована в журнале "Wired" (http://www.wired.com/wired/archive/8.04/botanies.html) (прим. перев.)

[25]  Грегг Истербрук (Gregg Easterbrook) - издатель журнала "Атлантический ежемесячник" ("Atlantic monthly"). (прим. перев.)

[26]  Ричард Филипс Фейнман (Richard F. Feynman, 1918-1988)– один из самых популярных ученых ХХ века, американский физик-теоретик, создатель квантовой электродинамики, лауреат Нобелевской премии 1965 г. В СССР был известен переводным курсом "Фейнмановские лекции по физике". Считается также родоначальником нанотехнологий (1959). Одной из самых перспективных работ Фейнмана была выдвинутая в конце жизни (1982) идея квантовых компьютеров. Фейнман знаменит также, как замечательный рассказчик (главы из книги “Несомненно, вы шутник, мистер Фейнман?” легко найти в Сети). (прим. ред.)

[27]  "Engines of creation" by Eric Drexler. Иногда эту книгу сокращённо называют просто "EOC", настолько она нашумела. (прим. перев.)

[28]  "Unbounding the future: the nanotechnology revolution", Эрик Дрекслер совместно с Кристиной Петерсон (Christine Peterson) и другими. (прим. перев.)

[29]  “assemblers”. По непонятной причине в отечественных источниках чаще используется именно термин "ассемблеры", хотя термин "сборщики" более адекватен. (прим. перев.) 

[30]  На самом деле здесь непереводимая игра слов: "vampire" означает и вампира, и вымогателя. Из-за этой игры слов шутка получается довольно эффектной. (прим. перев.)

[31]  Первая конференция Института предвидения по нанотехнологии в октябре 1989-го года, лекция, озаглавленная "Будущее вычислений". Опубликована в Крандалле, редакторы Б.К. и Джеймс Льюис. "Нанотехнология: исследования и перспективы". ("Nanotechnology: research and perspectives". MIT Press, 1992: 269.) См. также www.foresight.org/Conferences/MNT01/Nano1.html. (прим. авт.)

[32]  “to a skunk works” – по моей просьбе Билл Джой пояснил смысл идиомы: "скунсовые работы" - это место, где небольшая группа людей создаёт что-то действительно новое. Так, например, Уолт Дисней имел группу, создавшую идею парка на тему диснейленда. Вероятно, адекватный перевод  - "рабочая группа".  (прим. перев.)

[33]  Институт предвидения ("Foresight Institute"). Сайт в Интернете: http://www.foresight.org (прим. перев.)

 

[34] “gray goo”. Более точный перевод - "серое липкое" или "серая липкая масса", но в отечественных источниках это чаще называют "серой слизью". (прим. перев.) 

[35] В своём романе 1963-го года "Колыбель для кошки" Курт Воннегут вообразил катастрофу, подобную "серой слизи", где разновидность льда, названная "лёд 9" и затвердевающая при гораздо более высокой температуре, замораживает океаны. (прим. авт.) 

[36] Стюарт Коффман. "Самовоспроизводство: даже пептиды это делают". (Stuart Kauffman. "Self-replication: even peptides do it". Nature, 382, August 8, 1996: 496.) См. www.santafe.edu/sfi/People/kauffman/sak-peptides.html (прим. авт.)  

 

[37]  Имеется в виду процесс репликации ДНК. В 1953 году Уотсон и Крик предложили модель пространственной структуры ДНК (двойную спираль), что позволило объяснить многие её свойства и биологические функции и положило начало молекулярной генетике. Джеймс Дьюи Уотсон (D. D. Watson, р. 1928) - американский биохимик, иностранный член РАН (1988). Фрэнсис Харри Комптон Крик (F. Crick, р. 1916) - английский биофизик и генетик. (прим. перев)

 

[38] (38) "Pale blue dot" by Carl Sagan. Карл Саган (1934-1996) - писатель, профессор астрономии Корнуэльского университета, член Совета по международным отношениям и Мирового Форума. (прим. перев.) Известен, как автор модели “ядерной зимы”(- ред.). 

[39] (39) Роберт Оппенгеймер (Oppenheimer Julius Robert, 1904-1967) - американский физик. Руководил (1943-1945) созданием американской атомной бомбы (“Манхеттенский проект”). Выступил против создания водородной бомбы, в связи с чем в 1953 году был обвинён в "нелояльности" и отстранён от секретных работ. (прим. перев.)

 

[40] Эдвард Теллер (Edward Teller, р. 1908) - американский физик; родился в Венгрии. Участник создания американской атомной бомбы и руководитель работ по созданию водородной бомбы. (прим. перев.)

[41] Пёрл-Харбор - военно-морская база США на Гавайских островах. 7 декабря 1941 г. японская авиация нанесла внезапный удар по базе и вывела из строя основные силы американского Тихоокеанского флота. Это явилось началом войны на Тихом океане. (прим. перев.) 

[42] Фриман Джон Дайсон (Freeman Dyson, р. 1923) - американский физик-теоретик. Один из создателей квантовой электродинамики. (прим. перев.)

[43]  "Visions of technology" by Richard Rhodes. (прим. перев.)

 

[44]  Джон Элс. "День после Троицы: Дж. Роберт Оппенгеймер и атомная бомба". (Jon Else. "The day after Trinity: J. Robert Oppenheimer and the atomic bomb".) (доступно на www.pyramiddirect.com) (прим. авт.)

[45] (45) "Бюллетень учёных-атомщиков" - http://www.bullatomsci.org. "Часы конца света" - символические часы, стрелки которых отражают угрозу ядерной катастрофы в зависимости от международной обстановки (http://www.bullatomsci.org/clock.html). (прим. перев.)

[46] (46) Эта оценка находится в книге Лесли "Конец света: наука и этика человеческого вымирания", где он отмечает, что вероятность вымирания будет в значительной степени выше, если мы примем "Доказательство Судного дня"  (она же «Теорема о конце света», Doomsday arguement) Брэндона Картера (см. ниже – ред.), которое, кратко, состоит в том, что "нам, вероятно, как-то не хочется верить, что мы есть очень исключительно ранние, например, в раннейшем 0.001-м проценте из числа всех людей, которые когда-либо будут жить. Это было бы некоторым поводом для размышления, что человечество не уцелеет в течение ещё многих столетий, не говоря уже о заселении Галактики. Доказательство Судного дня Картера не порождает никаких оценок риска просто само по себе. Это доказательство, охватывающее производимые нами оценки, когда мы рассматриваем различные возможные опасности." (Routledge, 1996: 1, 3, 145.) (прим. авт.) "Доказательства Судного дня": 99% всех видов, когда-либо проживавших на планете Земля, вымерли. В 1983 году британский космолог Брэндон Картер написал работу под названием "Доказательства Судного дня", представляющую собой статистические выкладки относительно того, когда мы сможем к ним присоединиться. (прим. перев.)

 

[47] Артур Чарлз Кларк (Arthur Clarke, р. 1917) - английский писатель-фантаст. С 1956 года живёт в Шри-Ланке. (прим. перев.)

[48] Артур Кларк. "Президенты, эксперты и астероиды". ("Presidents, experts, and asteroids". Science, June 5, 1998. Перепечатано как "Science and society" в "Greetings, Carbon-Based Bipeds!" Collected Essays, 1934-1998. St. Martin's Press, 1999: 526.) (прим. авт.)

 

[49] И, как предлагает Дэвид Форрест в своей статье "Регулирование развития нанотехнологии", доступной на www.foresight.org/NanoRev/Forrest1989.html, "если мы используем объективную ответственность в качестве альтернативы для регулирования, то невозможно, чтобы всякий разработчик усвоил цену риска (разрушения биосферы), таким образом, теоретически деятельность по развитию нанотехнологии никогда не следует предпринимать". Анализ Форреста оставляет нас только с правительственным регулированием для нашей защиты - мысль не утешительная. (прим. авт.)

[50] Фридрих Ницше (Friedrich Nietzsche) (1844-1900) - немецкий философ, представитель "философии жизни", профессор классической филологии Базельского университета (1869-1879). Творческая деятельность Ницше оборвалась в 1889 году в связи с душевной болезнью. В сочинениях, написанных в жанре философско-художественной прозы, выступал с анархической критикой культуры, проповедовал эстетический имморализм ("По ту сторону добра и зла", 1886). В мифе о "сверхчеловеке" индивидуалистический культ сильной личности ("Так говорил Заратустра", 1883-1884; "Воля к власти", опубликованной в 1889-1901) сочетался у Ницше с романтическим идеалом "человека будущего". (прим. перев.)

 

[51] Пандора - в греческой мифологии женщина, созданная Гефестом по воле Зевса в наказание людям за похищение Прометеем огня у богов; пленила красотой брата Прометея Эпиметея и стала его женой. Увидев в доме мужа ящик, наполненный бедствиями, любопытная Пандора, несмотря на запрет, открыла его, и все бедствия, от которых страдает человечество, распространились по земле. (прим. перев.) 

 

[52] Генри Дэвид Торо (Henry David Thoreau) родился 12 июля 1817 года в Конкорде, штат Массачусетс, США. Умер 6 мая 1862 года в Уолден, близ Конкорда. Американский эссеист и поэт, философ, натуралист. Исходный пункт философии Торо - критическое неприятие нравственных принципов современного ему американского общества. Действенную альтернативу стяжательству, роскоши, бездуховности он видел в добровольной трудовой бедности. Стремясь реализовать этот принцип на практике, Торо более двух лет (04.07.1845 - 06.09.1847) жил в одиночестве на берегу Уолденского озера и обеспечивал свое существование физическим трудом, рыбной ловлей, собирательством. В трактате "Уолден или Жизнь в лесу" (1854, русский перевод 1910, 1962) Торо утверждал, что нравственное очищение возможно лишь после глубокого осознания личностью своего отчуждения от несправедливого общественного уклада и при условии постоянного контакта человека с природой, воплощающей трансцендентный идеал, чистоту, красоту и непорочность. В программном эссе "О гражданском неповиновении" (1849, русский перевод 1977) Торо дал моральное обоснование ненасильственной революции - серии мирных общественных кампаний (демонстрации, отказ от призыва на военную службу, саботаж государственных учреждений и т.д.). Накануне Гражданской войны 1861-1865 гг. Торо открыто призвал к борьбе с рабовладением. Идея гражданского неповиновения оказала влияние на формирование взглядов Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга. Социально-нравственные идеи Торо высоко ценил Л.Н. Толстой. В конце 60-х - начале 70-х годов ХХ века идеи Торо получили широкую известность в кругах леворадикальной молодежи США, идеологи которой рассматривают Торо как одного из предшественников современной западной контркультуры.

Джой приводит цитату из книги Торо "Уолден или Жизнь в лесу". В русском переводе так (http://lib.ru/INPROZ/TORO/walden.txt): "Не мы едем по железной дороге, а она - по нашим телам. Думали ли вы когда-нибудь о том, что за шпалы уложены на железнодорожных путях? Каждая шпала - это человек, ирландец или янки. Рельсы проложили по людским телам, засыпали их песком и пустили по ним вагоны. Шпалы лежат смирно, очень смирно. Через каждые несколько лет укладывают новую партию и снова едут по ним; так что пока одни имеют удовольствие переезжать по железной дороге, других, менее счастливых, она переезжает сама." (прим. перев.)

 

[53] Мэтью Месельсон. "Проблема биологического оружия". Подарок к 1818-ому очередному собранию Американской академии искусств и наук 13-го января 1999-го года. (minerva.amacad.org/archive/bulletin4.htm) (прим. авт.)

[54] Пол Доути. "Забытая опасность: запасы ядерного оружия по-прежнему представляют наибольшую угрозу для цивилизации". (Paul Doty. "The forgotten menace: nuclear weapons stockpiles still represent the biggest threat to civilization". Nature, 402, December 9, 1999: 583.) (прим. авт.) 

 

[55] Ганс Альбрехт Бете (Hans Bethe, р. 1906) - американский физик-теоретик, родом из Германии, лауреат Нобелевской премии (1967) за исследования в астрофизике. После уничтожения Хиросимы и Нагасаки был в числе тех, кто сознавал свою ответственность за катастрофу. (прим. перев.)

[56] См. также письмо Ганса Бете 1997-го года к президенту Клинтону на www.fas.org/bethecr.htm. (прим. авт.) 

 

[57] Цитата из книги Торо "Уолден или Жизнь в лесу". В русском переводе так: "... ибо богатство человека измеряется числом вещей, от которых ему легко отказаться." (прим. перев.)

[58] Жак Аттали (Jacques Attali) родился в Алжире в 1943 году. Был главным советником президента Франции. Является членом Бильдербергского клуба. С 1991 года - глава "Европейского Банка Реконструкции и Развития". Автор десятка книг. 8 марта 2001 года за причастность к незаконным поставкам оружия из республик бывшего СССР в Анголу был заключён под стражу, однако в тот же день за 1 млн. франков был отпущен на свободу. В книге "Линии горизонта" ("Lignes d'horizons", в английском переводе - "Millennium", что переводится на русский в данном случае как “Золотой век”) Жак Аттали разбирает эволюцию нашего общества, взятого на мировом уровне, на будущую четверть века, а также исследует сущность его экономической, политической, социальной и идеологической организации. По мнению Жака Аттали, демократия - это наилучшая политическая система, Торговый Строй - двигатель прогресса, всемогущество денег - самый справедливый порядок правления. (прим. перев.) 

[59] "Fraternites" by Jacques Attali. (прим. перев.)

 

[60] Dalai Lama, "Ethics for the new millennium". (прим. перев.)

[61] Эдит Гамильтон. "Греческий путь". (Edith Hamilton. "The Greek way". W.W. Norton & Co., 1942: 35.) (прим. авт.)

 

[62] Вуди Аллен (Woody Allen, настоящее имя - Аллен Стьюарт Кёнигсберг) (р. 1935) - американский кинорежиссёр, актёр, сценарист, писатель. (прим. перев.)

[63] Граучо Маркс (1890-1977) - американский комик. Вилли Мейс (р. 1931) - американский бейсболист 50-60-х годов. Луи Армстронг (1901-1971) - американский музыкант, олицетворение джаза. Марлон Брандо (р. 1924) - американский киноактёр и известный скандалист. Фрэнк Синатра (1915-1998) - американский певец и киноактёр. Роль Трейси в фильме "Манхэттен" играла 17-летняя актриса Мэриэл Хемингуэй. (прим. перев.)